karga_golan (karga_golan) wrote,
karga_golan
karga_golan

Category:

Наша черная курица и белая наша собака


Их принёс восточный ветер - как Мэри Поппинс. Мэри Поппинс ветер ссадил у калитки семьи Бэнкс, их же – нашу черную курицу и белую нашу собаку - ветер забросил на сосну у Большого дома (курицу) и прямо в дом (собаку), в разное время, в разные года. Они сдружились и их полюбили все: домочадцы, гости, заезжие знаменитости, череда младенцев, детей, подростков и людей пожилых, уже не склонных сентиментальничать.
Восточный ветер – пронизывает. Зимой – холодом, летом – зноем. Проникает под кожу, в кости, в мышцы, мозг. Выдувает мысли, оставляя только рефлексы. Восточный ветер опрокидывает мебель, ломает деревья, сметает котов от кормушки. Именно благодаря котам, П. ее – курицу – заметила. Черный бесформенный комок качался на ветке, высоко на сосне, под которой собралось недоумевающее кошачье стадо, вместе с П. пытавшееся понять – индюк то или павлин? Павлины в деревне не водились, но мало ли что принесет восточный ветер; индюки же не настолько сообразительны, чтобы взбираться на сосны. Комок еще и каркал, назвать кудахтаньем это было никак нельзя, и оставался неопознанным явлением несколько дней, пока ветер не улегся, котами не овладело сытое безразличие, а существо, оказавшееся немалых размеров черной курицей, умеющей летать, спланировало, наконец, с сосны на мешок с фуражом.
Антоний Погорельский, сочинивший свою «Черную курицу» два века назад, зашифровал в ней немало тайн. Наша же черная курица вся была тайной. Назвали ее «наша черная курица»: клички не приклеивались к ее мистической сущности, к подноготной этого скрытного существа – куриного сфинкса.


Наша черная курица не кудахтала – она вопила в двух случаях: когда хотела есть и когда ей надоедали коты, малодушно разбегавшиеся при виде ее задранной когтистой лапы. С котами наша черная курица полностью не смирилась, была мнительна, но не настороже – они трепетали при ее виде, не наоборот. К людям же курица требовательно снисходила - приходила к Большому дому, стучала клювом в стеклянные двери, устраивалась на пороге: головой внутрь, хвостом – наружу, чтобы ненароком не запачкать пол. Покачиваясь в ритмах своей мантры, ждала пшенку или булгур (киноа наша черная курица не любила) - зернышки ей подносили на ладони, она склевывала их легко, щекотно, близоруко тукаясь в руку. Наша черная курица активно принимала участие в жизни коммуны: руководила буднями кошачьего стада, несла яйца – по одному в день зимой, по два летом (даты помечали на еще теплых, коричневой скорлупы яйцах тонким черным фломастером - нежно, чтобы не надавить чересчур). Нашей черной курице выстроили дом, сколотили просторный фанерный дворец на ножках, стоявший под кустом жакаранды. Но сосну - ту самую, высоченную – курица не забывала, тренировалась, раз в неделю с пронзительным клекотом взлетая на нее поближе к облакам.  Курица порхала – массивно, тяжеловато - между соснами, оливами, олеандрами и жакарандами, между котами и соседями. Судя по всему, она была счастлива - так думали люди. А потом ее унесла серебряная лиса, та самая, что приходила на Песах, когда шел дождь. Пасхальная трапеза текла под ливнем и зонтами, маца размокла. Лиса прошлась по длинному столу, трапезничающие застыли в изумленном молчании. Прошлась и исчезла. И появилась вновь, чтобы утащить нашу черную курицу под стоны восточного ветра.

Тот же ветер, но несколькими годами раньше, вмёл в Большой дом собаку. То был летний восточный ветер, испепеляющей жарой. Выйти из дома не то, что не хотелось – не представлялось возможным, хотя изредка дверь приоткрывали – не для дуновения свежего воздуха, но из пытливой дотошности – а вдруг? Вдруг уже стихло? С порывом зноя в дом не спеша вошла собака. Она была абсолютно белая, огромная, молчаливая, спокойная и невероятно сильная. И потому - уверенная в правоте своих деяний. Собака миновала наше ошеломление, ушла внутрь дома, там – в ванную комнату, единственное прохладное помещение в дни раскаленной духоты. В ванной комнате она жила три дня, лежала в неге; чтобы принять душ, приходилось через нее перепрыгивать. Когда Гелиос и бог восточного ветра Эвр смилостивились, собака ушла: наведалась к прежним хозяевам, попрощалась с ними и перешла, получив новое имя, жить в Большой дом на краю деревни. Жизнь у нее была вольная – она убегала на холмы и в ущелье, гоняла коровье стадо, доказывая, что не зря она – пастушья собака лучших кровей, родом то ли с Апеннин, то ли с Пиренеев;  к консенсусу по поводу географии ее благородного происхождения в Большом доме так и не пришли. Споры велись все долгие годы ее жизни. Как и перед клювом нашей черной курицы, перед влажным, слегка скошенным  носом белой нашей собаки, перед ее хитроватой улыбающейся мордой, кудлатой башкой проходила та же вереница котят, младенцев, детей и гостей. Ее любили все, а когда любовь становилась в тягость, белая наша собака уходила в горы, позже - в вади, еще позже кружила по деревне, а состарившись находила себя укромные углы-лежбища вкруг Большого дома. Зимой она приноровилась спать за печкой. Тем вечером, как ни уговаривала П. собаку зайти в дом, та только упрямо мотала головой, продолжая улыбаться. Утром П. нашла ее на зеленой лужайке. Вечные коты застыли вереницей трагедийного хора. Белая наша собака улыбалась – после последнего сна. Она был так огромна, что яму для нее выкопали бульдозером, и бульдозером же притащили валун весом в тонну, чтобы шакалы не раскидали землю.
Наша черная курица и белая наша собака - где вы бегаете теперь?
В доме стало пусто. Прошел месяц. Вновь поднявшийся восточный ветер выбил из-под ступенек клочья белой шести.  П. вздрогнула – то был прощальный привет от любимого существа, нас не забывшего.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment