karga_golan (karga_golan) wrote,
karga_golan
karga_golan

Московский «Дядя Ваня»

 

Как то бывает в преддверии любого явления, мир разделился на две части - идти или не идти на заезжего из Москвы «Дядю Ваню». За «нет»  - было обычно-равнодушно-уставшее «что нам их проблемы?». За «да» - театральное любопытство. Пьесы по Чехову, Гоголю, Достоевскому идут и на сценах израильских театров, проблемы в них поднимаются универсальные, всем людям свойственные, а не только жителям бывшей северной империи.  

 

Так что все пошли и на Чехова, и на Кончаловского, и на Филиппенко, и на театр Моссовета - один из крепких, стабильных московских театров, регулярно приезжающий на гастроли в Израиль. Пошли и увидели необычный спектакль, отличный от виденных раньше постановок по Чехову. При этом обещания Кончаловского относительно того, что его спектакль - классический, в духе эпохи и с полным приверженностью к духу и слову Чехова - подтвердились.  

Ни одного пропущенного слова, ни одной не замеченной запятой. Все пожелания Чехова учтены. Классическая многократно опробованная обстановка в духе «сцены на сцене», театра в театре с соответствующим антуражем и реквизитом. Вовремя внимание было обращено и на подзаголовок пьесы - «сцены из деревенской жизни в четырех действиях». Декорации - минимальны, но не условны. Виды современной Москвы и архивные фотографии на заднем плане не мешали абсолютно, скорее заставляли сосредоточиться на происходящем. Рабочие, меняющие скатерти, посуду, пледы, кресла-качалки между актами, становились частью действия, гармонично вписываясь в действо и доказывая, что Кончаловскому удалось показать на сцене глубину даже того, что в пьесах именуется «пауза».  

Все было хорошо в этом спектакле, кроме одного: плохо слышно на балконе, но о подозрительной акустике в тель-авивской Опере 0  Центре сценических искусств говорили еще до ее постройки.  

Итак: текст подан в чистейшем виде. C неожиданной интонацией, с непривычными акцентами, c иным его восприятием - но на то и воля режиссера. Войницкий в исполнении Павла Деревянко - шут, но вовсе не несчастный человек. Философ, а не эксцентрик. Несчастный человек плачет и киснет, а шуты (вспомните описания придворных шутов) - расчетливы, хитры и коварны. Войницкий не хочет, чтобы поместье был продано и добивается своего. Причем добивается просто - фиглярством. Незадачливое самоубийство, нарочито показное воровство баночки морфия - и вот профессор с молодой женой, столь смущавшей душевной покой дяди Вани, уезжают. Поместье остается во владении его и Сони, и дядя Ваня счастливо возвращается в привычное дремотное существование, где он спокойно и расслаблено может продолжать предаваться мечтам о Шопенгауэре, перекидывая пуды пшеницы из дебета в кредит.  

Соня в исполнении Юлии Высоцкой - супруги режиссера Андрея Кончаловского - подтверждение тому, что Кончаловские - счастливая семья. Когда актриса выходит на деревянные квадратные подмостки, они тут же превращаются в ринг. На ринге идет бой. Победитель - Соня, причем победитель, определенный заранее.  

Соня - главный игрок. Она же - главная героиня, центр происходящего, главный арбитр на этом ринге с небом в алмазах, под которым все время случаются стычки. Настоящий режиссер ставит спектакль так, что главная героиня может быть только одна. Именно ей предназначены в конце концов «осенние розы». Кончаловский с точно направленным расчетом сделал все, чтобы спектакль тайфуном вертелся вокруг Сони-Высоцкой. Когда Соня появляется в кадре (простите, на ринге), даже блестящий Александр Филиппенко превращается в случайно зашедшего гостя. К ней приковано внимание, она ведет действие, распоряжается происходящим, как ключами от всего дома.  

Ради нее, ради этой женщины, наряженной (именно так - наряженной, несмотря на нелепый крой) в серо-сизые одежды, переставляют мебель, меняют декорации, ради нее собрались актеры в театре, и Андрей Кончаловский поставил сначала для нее, а потом и для них «Дядю Ваню». Соня - смысл этого спектакля. Ее стойкость, ее сила, ее эмоции, вырывающиеся в монологах.  

Наверное, можно было бы написать о каждом актере: все были хороши, кроме нянюшки. Уж больно быстро она все куда-то семенила, торопилась, показно-суетливо раздувала угли в самоваре - будто попала в эту коробочку из другой костюмерной. И Александр Домогаров в роли циничного романтика Астрова был слишком предсказуем. Так играли врача Михаила Львовича и лет двадцать, и тридцать, и более тому назад.  

Но, конечно, невозможно не упомянуть игру Александра Филиппенко - отставного профессора Серебрякова. Филиппенко не раз и не сто по полному праву получал похвальные эпитеты в свой адрес. Мне остается только к ним присоединиться. Его Серебряков - барственен и одновременно растерян, как любой человек, оказавшийся не у дел. Его легко переиграть, но он может оказаться упрям.

Именно Серебряков, а не Войницкий, приближается к порогу пустоты - к границе, которую так страшно перешагнуть. Он - мягок и резок, точен и трагикомичен. Он воплощает все, что задумал Андрей Кончаловский, передавая смысл каждой чеховской фразы. Филиппенко абсолютно послушен воле режиссера и при этом ни на йоту не теряет своего лица. Его появление на сцене подобно струе свежего воздуха из форточки в морозный день - освежает, очищает и пронизывает. Браво! 

Сцена, освещенная коробочка с подмостками, а вокруг полумрак той самой пустоты: да здравствует свет софитов, освещающих самое увлекательное зрелище – театр!

Маша Хинич,  tarbut.ru

 

 

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments